logo
logo
Войти на сайт
Регистрация на сайте
Укажите ваши данные для регистрации

Свинцовый бронепоезд

Сегодня исполняется 33  года чернобыльской катастрофе.
3 сотрудника ПКБ ЦТ - чернобыльцы. Это директор Попов Ю.И. и два пенсионера Черкезов Е.И. и Машков В.А.


Они когда-то делали «всё для фронта, всё для победы». Под бомбёжками и артобстрелами, рискуя жизнью, подвозили к линиям фронта боеприпасы, орудия и солдат. Почти полвека спустя в беззвучный ад радиации доставили полмиллиона тонн груза – будущий саркофаг для взорвавшегося реактора Чернобыльской АЭС. Несколько тысяч железнодорожников участвовали в ликвидации последствий страшной катастрофы. Но ни в участники Великой Отечественной  войны, ни в чернобыльские ликвидаторы железнодорожников не зачислили. Они так и остались безымянными героями.
Взорванный реактор замурован в саркофаг
В 1986 году Валерий Романов в НИИ железнодорожной гигиены трудился младшим научным сотрудником лаборатории радиационных измерений. 
– А разве, Валерий Владимирович, до Чернобыля было что измерять? 

Он смотрит на меня удивлённо: 
– А вы разве не слышали про аварию на комбинате «Маяк»? 
– Так то ж, – я не сдаюсь, – в 1957 году было. Вы ж тогда пешком под стол ходили! 
– Тогда под стол, – вздыхает, – а в начале восьмидесятых под Челябинском-40 ходил с радиометром. Понимаете, для последствий атомных аварий тридцать лет не срок… 

Радиационная разведка сообщила данные о чернобыльских дозах радиации, и НИИЖГ выдал свои расчёты Министерству путей сообщения СССР: для обеспечения возможности работы персонала в зоне ЧАЭС требуется биологическая защита, снижающая радиоактивное излучение в 50 раз. 

В пятницу, 6 июня 1986 года, заместителя начальника локомотивного главка Евгения Дубченко и начальника проектно-конструкторского бюро того же главка Сергея Судакова вызвали к руководству МПС. Первый замминистра сообщил им вышеупомянутую цифру и добавил: 
– Физики сказали, что такую защиту даёт слой свинца толщиной 50 мм. Два локомотива должны быть готовы через две недели. Что понадобится – дадим. Идите работайте. 

Они вышли из министерства. Памятник Лермонтову смотрел на них сочувственно. 
– А что, – вдруг сказал Дубченко, – в войну так и работали: сегодня чертёж – завтра броневик! 
– Ну да, – тоскливо отозвался тридцатичетырёхлетний Судаков, – только где он, чертёж-то?.. 

Был конец рабочей недели, но Судаков в ПКБ застал весь народ. Игорь Тимофеев из отдела маневровых тепловозов, пока все ещё слушали, начал что-то черкать в блокноте. 
– Наши гигиенисты – молодцы. Пять сантиметров свинца снизят машинистам облучение до 0,1 зиверта. Что это такое, я понятия не имею, но остальным – и строителям, и шахтёрам, и воякам – установили предел в 0,25 этого самого зиверта. Так что наше министерство о своих кадрах заботится в 2,5 раза больше, чем другие. Только как в две недели уложиться? 

На этом Судаков закончил. И тут поднял руку с блокнотом Тимофеев. 
– Я подсчитал... Приблизительно, конечно. Но с таким слоем свинцовой обшивки кабина будет весить около 25 тонн. А при таком весе… 
– …Тепловоз встанет на попа, – хором закончили все. 

И замолчали. 
– А что, если… 

Тимофеев покачивал блокнотом. Все смотрели на него. Судаков не выдержал: 
– Ну? 
– Если кабину на отдельную платформу вынести? И пульты в ней сдублировать? Тепловоз с дистанционным управлением – и штатного веса, а? 
Тут мы все как заорём и бегом – за кульманы! 

Глаза у вспоминающего Судакова сияют, как 30 лет назад. 
– А кабины защитные у тепловозов почему в белый цвет покрасили? 
– Да другой краски в депо Люблино не было! Депо-то мы выбрали, потому что там площади были подходящие и начальник активный. Кстати, цвет удачный оказался – при дезактивации на белом грязь хорошо была видна. 

Александр Певзнер был главным конструктором проекта по всей электрике. С ней, вспоминает теперь весело, было много мороки. В местах вхождения проводов и кабелей в вынесенную кабину приходилось делать специальные кожухи, а в них – дробную засыпку. 
– Это как, Александр Зиновьевич? 
– Буквально. Поскольку в кожух пятисантиметровый слой свинца не засунешь, туда засыпали равное по весу количество самой мелкой – утиной – свинцовой дроби... 

Это сейчас они все с отчествами, а тогда-то были без церемоний, на ты, и дружили, невзирая на чины. 
 «Толик, – сказали по-приятельски, – выручай, поездом некогда, на часы счёт». И Анатолий Анатольевич Русаков, первый замначальника главка материально-технического обеспечения доставил листовой свинец в рулонах аж из Чимкента – самолётом! 

Доставить-то он доставил, а как с ним обращаться, никто понятия не имел. Весил каждый рулон немерено, а когда раскатали один – впору спортзал застилать, огромный. 
– И тут, – Певзнер посмеивается, – Сергей кинулся к пожарному щиту – и за топор! Ну, думаем, перетрудился человек. А он давай свинец рубить топором. Оказалось, он отлично рубится. 

В тот же день 80 человек занялись рубкой и правкой свинца. Работали и деповские, и кабешники с их опытного производства, и лучшие сварщики, присланные Лосиноостровским заводом, помогали в свинцовом аврале. 

Дни летели, и даже считать их было некогда. Ведь дело-то спорилось и летело тоже – с той самой пятницы. Выходные они провели за кульманами, а уже в понедельник в экспериментальном цехе начали варить каркасы кабин, которые собирали потом в депо. А главный конструктор Брянского машзавода уже отправлял им два ТЭМ2У и вместе с тепловозами два пульта-дублёра. 

Зато дни считало начальство. И с того понедельника, когда у них появились контуры кабин, оно замаячило за их спинами. 
– И у каждого, понимаете, масса вопросов. И каждый вопрос начинается со слова «когда». И у каждого такой чин, что куда подальше не пошлёшь. 

Только Дубченко спросил по-другому: «Может, чем помочь надо?» 
И Судаков решился: 
– Надо, Евгений Григорьевич! Чтобы никто не приезжал! Не мешали чтобы! 
Дубченко помолчал. И хмыкнул: 
– Ладно, доложу министру. Но сам-то я приезжать буду. 
И сдержал слово: приезжал потом один. 

Может, поэтому они уже семнадцатого числа почувствовали – успевают! А девятнадцатого, на день раньше назначенного им нереального срока, закончили оба локомотива. 
– Ну вот, – благодарно вздохнул приехавший Дубченко, – говорил же: будет завтра броневик! 

Они уже отправили свинцовые свои броневики в Чернобыль и засели тут же – задним числом! – за чертежи, потому что некогда рисовать было, эскизы были только, контуры, а теперь надо было успеть вычертить всё, и догнать свои детища на месте уже, и вручить техдокументацию эксплуатационникам, потому что как же им без неё! 

Она продолжалась, гонка, только теперь не свинцово-стальная, а бумажная. Но они нет-нет да и отрывались от чертежей и трясли головами! Им самим не верилось, что успели, осилили. Смогли! 

Они ещё не знали, как здорово они смогли! 

Это выяснил эмэнэс Валерий Романов. В составе комиссии из восьми человек, куда входили его коллеги по Институту гигиены, сотрудники ВНИИЖТа и специалисты Юго-Западной железной дороги, он участвовал в испытаниях «свинцовых броников». Они катались по всей заражённой зоне, въезжали в 30-километровую «отчуждёнку» и лезли совсем «к чёрту в пасть» – вплотную к четвёртому энергоблоку АЭС, где был взорвавшийся реактор. 
– На измот была работа, – вспоминает Валерий Владимирович, – до тысячи измерений в день, представляете? 

Оказалось, что кабины бронепоездов дают экипажам вовсе не 50-кратную, а стократную защиту от радиации! 

Если б так профессионально в СССР работали все, чернобыльской катастрофы не случилось бы. 

Но она произошла. И повлекла за собой массу бед. 

Сегодня Валерий Владимирович Романов заведует сектором радиационной защиты в том же самом, родном своём НИИ. И показывает мне постановление партии и правительства от 22 мая 1986 года. То самое, согласно которому они так героически и самоотверженно работали тридцать лет назад. 

Читать его – стыд и мука. Всего одна страница текста, но в ней не просто диагноз, в ней – приговор всей той системе. Перечисляется чуть не десяток министерств и комитетов, которые должны «по согласованию»… И перечисляется: кто, с кем и что должен согласовывать и в какие сроки. И что же им приказывалось сделать? Вы не поверите... 

В срок «до октября 1986 года» предписывалось «ввести в эксплуатацию находящиеся в резерве 1-й и 2-й блоки Чернобыльской АЭС»! Предварительно «полностью обезопасив» взорвавшийся ко всем чертям и продолжавший гореть злосчастный четвёртый блок! 

Это как же нужно было не понимать масштабов и даже самых ближайших последствий грянувшей месяц назад катастрофы! Как же надо было друг другу врать, чтобы появлялись такие высочайшие решения? 

Но всё это началось значительно раньше – ещё после взрыва хранилища радиоактивных ядерных отходов на уральском комбинате «Маяк». И продолжалось 30 лет – до Чернобыля. Оно называлось «пропагандой мирного атома». 

Во всех советских газетах за подписями академиков и высоких отраслевых начальников печатались бесконечные рассуждения о том, как надёжны, выгодны и, главное, абсолютно безопасны атомные станции! Они и сами в это уверовали. 

Дошло до того, что поверили даже ЦК с Совмином. А система между тем деградировала. Когда – уже после аварии – прокуратура стала проверять персонал ЧАЭС на знание правил техники безопасности, на вопросы из обязательного списка не ответил даже главный инструктор по ТБ. 

Плата за всё это оказалась страшной. Кроме человеческих жизней, сожжённых лучевой болезнью, в результате выброса радиоактивных веществ из взорванного реактора из сельскохозяйственного оборота были выведены 5 млн га плодороднейших земель, полностью отчуждена 30-километровая зона и захоронены, то есть закопаны тяжёлой техникой, сотни мелких населённых пунктов. 

Как страна могла себе такое позволить? 

Через пять лет она исчезла с карты. Чернобыльская катастрофа была предвестником её распада. 

С тех пор прошло много лет. За это время случилось немало других трагедий. Вспомнить хотя бы аварию на Саяно-Шушенской ГЭС в 2009 году, признанную экспертами самой масштабной в мировой гидроэнергетике. Они заслонили Чернобыль, он уходит в памяти всё дальше. И вспоминаем мы о нём только в дни печальных юбилеев. 

Но невидимое зло, которое он посеял, продолжает убивать. А хуже всего то, что некомпетентности и безответственности, которые привели к этой катастрофе, меньше не становится. И это грозит нам повторением пройденного. 

Особенно остро это осознаёшь, когда встречаешься с теми, кто в своё время самоотверженно бросился в радиоактивный ад, заслоняя собой страну. Но их все меньше – тех, кто бьёт в набат нашей совести. 

...Валерий Владимирович Романов заключает наш разговор горько: 
– Помните, я сказал: восемь человек было в нашей испытательской комиссии? Мы каждое 26 апреля созваниваемся. В живых нас сегодня трое… 

Алексей Черниченко, 
спец. корр. «Гудка»